23:43
Есть большая польза от аэндорской… Пардон, от новомирской волшебницы Аллы Латыниной: хоть тень пророка Самуила, уж точно, не вызовет, но если кого обругает или похвалит, то никогда запросто, от сердца, всегда — не без задней мысли. Так, что её брань или её игнор — подчас лучше всяких комплиментов убеждают: надо идти и читать.
Латынина уверяет, что бунтарство Саньки бессмысленно, бунтарство ради бунтарства. Что сам роман такой же пустопорожний, перехваленный, что автор ломается как кокотка гвардейского экипажа… Значит, не проходите мимо: русский, прочти, «СанькЮ».
Собственно, молодого революционера зовет СанькЯ (с мягким [к], «на Я») его деревенская бабушка. И более никто. Но автор ставит в название именно этот ласковый, трогательный вариант имени Александра. Потому что наши старики, с их добротой, бескорыстной верностью, чистотой цвета хорошего, только что выбеленного льна и недостижимым для позднейших поколений массово-серийных русских человеческим достоинством, - наши старики — это, если угодно эталон, пробный камень истинности любых идей и поступков; это последний алтарь, воздвигнутый Господом на российских просторах, не рушимый, не поруганный, открытый нам. Чувство долга перед стариками, деревней, матерью движет Санькой.
Не следует путать вымышленное З. Прилепиным революционное движение «Союз созидающих» с реальной лимоновской партией национал-большевиков. И тем более, не стоит упрекать автора за то, что литературные революционеры не слишком точно, достоверно передают облик реальных нацболов.
«Бог есть», - для Саньки это отправная точка в его пути. Для него это просто, надежно и очевидно. К национал-большевизму такое мироощущение (простите за напыщенное и нелепое слово) не имеет никакого отношения. Национал-большевизм — изломанное, горячечное, хотя по-своему честное настроение, в каком-то последнем, на пороге ада окаянстве (используя удачную лексику В. Бондаренко)…
Все сомнения по поводу фигуры реального Лимонова: не смешивает ли собственный пиар, нелепое культуртрегерство с… как «божий дар с яичницей»; не сексот ли…, - все эти сомнения, то или иное их разрешение не имеют никакого отношения к правильному восприятию романа.
(Кстати, сомнения на счет провокаторов есть и в романе: Санька подозревает свою вновь обретенную девушку-революционерку. А зря…)
Есть Отчество, есть Долг перед ним. Власть захватили — наглые, бессовестные, жадные и злые. С этой властью надо покончить. Простые идеи. Самоочевидные. Сродни национальному солидаризму. Саньку и его товарищей совершенно не интересует дальнейшая рассуждаловка, любое иеологизирование, теоретизирование в духе Пилата Понтийского: «Что есть истина?» Ибо ответ уже дан. И так же как Бог хочет того, чтобы мы были честны перед собой, перед своей семьей, родителями, он хочет чтобы мы были верными сынами своего Отечества.
В романе описывается вымышленная проза и поэзия вымышленного лидера «Союза созидающих». В чем-то, - лишь в чем-то! - это интригующее описание напоминает отдельные черты творчества Э.Лимонова. Возможно, я не достаточно тонок, но соль, изюминку лимоновского творчества я в этих прилепинских описаниях не узнал. Да, и ставил ли опять-таки З.Прилепин такую задачу?
Что ни говори, а Э.Лимонов как писатель вторичен (как вторичны слишком многие нынешние российские писатели): его творчество производно от Г.Миллера, битников, Ч.Буковски, Керуака и проч., проч., проч. (профессиональные филологи скажут лучше и точнее). Так, стоит ли «циклиться» на поэтике Лимонова, задав в романе столь высокую планку — национальное действие?
Кто лучший литератор: Лимонов или Прилепин? Я голосую за Лимонова: я не в состоянии разложить по полочкам его стиль увлекательного рассказчика, близкий то к разговорной речи, то к газетному очерку, но Лимонов и захватывает, и убеждает, и представляется более целостным, чем Прилепин.
Вторичен ли Прилепин по отношению к Лимонову? (Иными словами, стоит ли его записывать во внучата Керуака, что уже не мало?…) Скорее, он представляет иную литературную традицию: его роман слишком постановочен.
«СанькЯ» разбивается на отдельные главки, каждая из которых имеет собственную композицию и представляет отдельную страницу, пласт, прослойку, лопатку россиянского общества, - чем-то это напоминает «Кому на Руси жить хорошо» Н. А. Некрасова. Но только последнее не совсем точно: слишком уж многие писали так, чтобы напоминать классическую русскую литературу XIX века. В оны годы выросла целая традиция такой напоминающей, стилизованной под классику и подчас провозглашающей самое себя «новой (советской) классикой» литературы. Я говорю о соцреализме. «СанькЯ» напоминает напоминающих. Он — в традиции соцреализма.
Есть нечто подобное, конечно же, и у Лимонова, - но там это всегда демонстративно, хулигански, без «говорить красиво».
Из каждой прилепинской главки, как нас учили в школе на уроках литературы, надо вывести свой урок.
Развитие романа носит сугубо умственный характер: настроения Саньки с каждой такой главкой-уроком все более проясняются, точнее, искусственно драматизируются. Трагический исход если и не становится неизбежным, то все более и более угрожающим.
Велика драма русского народа, но в романе «СанькЯ», напрочь лишенном приснопамятного духа античной драмы, т.е. подлинного, живого, блаженненького, не резонерствующего искусства, драма русского народа находит, вопреки намерениям автора, весьма тусклое отражение. Э.Лимонову давалось большее.
К слову сказать, «СанькЯ» - это отнюдь не первый роман «лимоноподобной» литературы, заслуживающий внимания. Так, я бы отметил прошедший без особой шумихи роман Дм. Нестерова «Скины. Русь пробуждается» (М., УльтраКультура, 2003 г.)
Правда, в отличие от своих предшественников, З.Прилепин намного лучше знает деревню и смело выводит стихию деревенского (или лад, порядок?) на страницах своего романа. И в этом он превосходит Э. Лимонова. Хотя и для З.Прилепина главное место битвы за будущее России – это «каменные джунгли» (применительно к россиянским спальникам более уместно было бы сказать «каменное болото»).
Может показаться, что маленький старичок с проповедью о стольких-то старцах, в которых сошлась вся Святая Русь, отнюдь не беспредельная, - лубочный, условный… Но нет! Если и есть тут некоторая наивность, то целиком в рамках стиля, избранного автором. В этом стиле З.Прилепин выдерживает в нем свой роман в целом. А впрочем, может статься, что старичок этот, нежданно-негаданно мудрый, намного более правдоподобен, реалистичен, чем, скажем, мудрые московские интеллектуалы (как они сами себе мнятся).
Роман подкупает не своими художественными открытиями, свершениями, а как острая полемическая вещь. А ведь и это недурственно!
Споры Саньки и Безлётова (провинциальный доцент-философ, в перестроечные времена большой либерал… - весьма узнаваемый типаж) порадовали меня: многое, о чем думал и сам (уверен, не только я), узнаешь, - находишь подтверждение собственным догадкам в весьма удачной, емкой риторической форме.
Безлётов поет столь модную ныне песню: Россия умерла. Здесь сходятся и вчерашние откровенные русофобы-либералы, вдруг полюбившую «Русь уходящую» и льющие по ней едва ли не крокодильи слезы… И записные патриоты, группирующиеся, скажем, вокруг журнала «Наш современник»: чего стоит статья В.Распутина из ноябрьского номера с почти буквальным: «ключи народной жизни иссякли»; или роман Альберта Лиханова «Слётки» с апологией отступничества (главный герой в чеченском плену принял ислам, - по мнению автора, ну и хорошо, вот и ладненько!)
Однако «Россия кончилась» - это лишь умозрительная гипотеза. Яро ратующие за неё за частую выдают желаемое, хотя бы в пылу дискуссии, за действительное. Что это как не очередная вариация на тему: «Как сладостно Отчизну ненавидеть…»? Санька приводит весьма убедительные аргументы как логического, так и экзистенциального плана.
В конечном счете, Безлётов становится единственным из крупных действующих лиц романа, кто погибает (именно погибает, а не обречен лишь, погибнет неизбежно за страницами книги). Когда спецназовец ранил малолетку Позитива в колено, и тот «заверещал»…, Санька выбрасывает Безлётова из окна захваченной обладминистрации. (Так и вижу, что это какая-нибудь ульяновская или еще администрация: эти хоть и не типовые, но так похожие напыщенные языческие алтари, капища бессмысленной власти). Безлётов гибнет и как представитель этой власти, по-своему нелепый, очаровавший, заговоривший сам себя своими фальшивими напевами, но от этого не менее ответственный. И даже более: ведь он интеллектуальный растлитель малых сих, и его казнь в отместку за малолетку весьма закономерна.
Главный аргумент от жизненного ключа, от пламени жизни - это трагический финал романа: после гибели Саньки ничего не кончится, всё повторится вновь. Вам кажется, что финал исполнен пессимизма и содержит признание бессмысленности борьбы Саньки? Повторится Безлётов, повторится самодовольное быдло, умная, но жестокая милиция (на голову выше тех баранов, которых бережет) и проч., проч., проч., - всё то, что водится в нынешнем россиянском бездонном болоте? З.Прилепин намеренно излагает едва ли не главную мысль романа в амбивалентной, обманчивой форме. Ведь повторится и другое (и вовсе не в бессмысленном круге повторений, а скорее, в восходящем к Богу крестьянском солцевороте…): будут еще богатыри на Руси, придут новые Саньки. И пока земля, да-да, пускай уродливая земля стылых городов, родит их, русских мужчин для которых Бог, Мать, Отечество, Долг — это просто и очевидно, - Россия не умерла.
Важно у «союзников» еще вот что: Долг существует здесь и сейчас. Правда и неправда — здесь и сейчас. А значит, тот, кто призывает подождать, когда сложатся благоприятные обстоятельства, - это враг. Это заразный больной, одержимый болезнью Елтышевых.
Второй по значимости оппонент Саньки — это жид, с которым он познакомился в больнице.
Конечно же, З.Прилепин не антисемит. Более того, посмею утверждать, что автор не до конца осознает трагичность еврейского вопроса в современной России. (Санька борется с безнациональными пошляками во власти, а не с инородной, еврейской по-преимуществу элитой).
Так, бабка в митинговой толпе, выкрикивающая в адрес «союзников» что-то вроде старческого, слабоумного, слепого: «Сионисты!…» - это, по-видимому, и есть прилепинское воплощение нынешнего русского антисемитизма. (Трудно однако не стать антисемитом, глядя на рожи наших олигархов и обслуживающей их культ-массовки, - всех этих Архангельских, Познеров, Быковых, Гандельсманов и проч….)
Мнение, которое вкладывает автор в уста Саньки в намеренно провокативной, по-своему виртуозной форме на счет антисемитизма в России вообще: антисемитами у нас, кроме мулата Пушкина, хохла Гоголя, татарина Аксакова и поляка Достоевского, были только сами же евреи!
Каково: вычеркни всех этих инородцев из русской культуры, - что-то там останется? Экий случайный для нас лях - Достоевский!…
Впрочем, настроения некоторых «патриотов» З.Прилепин передает здесь, как всегда, удивительно точно, с изящным цинизмом. Душный, умственный патриотизм, поиски «русской идеи» - булькают и разлагаются так же, как и современное российское общество. Подчас у «патриотов» побольше негативизма к собственному культурному наследию, чем у… Эдакие поиски русскости вполне смыкаются с учением, скажем, Вл. Кантора об империи как вненациональном, прогрессивном порядке и русском национальном начале как хаосе… (только знаки «плюс» - «минус» расставлены иначе, а в остальном «онтология» та же).
Сердобольный больничный жид — вовсе не отрицательный персонаж. Это один из немногих, кто относится к Саньке с бескорыстным сочувствием. (Почему так часто жиды оказываются больничными? Вот и у фюрера был доктор Блох, - старый «доктор для бедных» из Линца, лечивший его мать. Для Блоха фюрер сделал «оговорочку», опровергнув тем самым весь свой антисемитизм. И тем не менее, настаиваю: больничный жид бескорыстен. Даже не заманивает!)
Не смотря на все жидолюбие З. Прилепина, вот этого-то спора Саньки с больничным жидом простить ему важная литературная дама А. Латынина и не смогла.
Жид, сосед по палате, умно, корректно, гуманно проповедует идею безродности, отрицания Отечества. А заодно малюет столь традиционную для евреев картину нееврейского мира как сплошной катастрофы, клипот (грубые материальные осколки, в которых пленены искры еврейскости) и проч., проч., проч. С чем тут спорить? Это старо, если не как мир, то как вавилонский талмуд или Зогар, уж точно. Развеять кошмар иудаизма дано лишь Господу.
Есть еще одна прекрасная сцена: в привокзальном кабаке, разговор с безногим афганцем (воином-интернационалистом). Это третий из врагов-оппонентов Саньки. (Синоним Саньки как задачи, вполне неудачный, ослабленный, но все ж: модернизация России.)
Сколько таких афганцев, отставников, капитанов дальнего плавания и проч. авторитетов по жизненному статусу, прожитому опыту, сами того не сознавая, скатились до бабьего сюсюканья, - или иначе: я был в Афгане, а потому давайте все вместе сосать *уй! «Союзники» дали этому авторитетному, ветеранскому, героическому, калечному капитулянству достойный ответ. И не на словах лишь.
flaexia
P.S. А вообще, конечно, расстраивает: посмотрел тут «Скинов» (Romper Stomper) с молодым Расселом Кроу и обнаружил: удручающее совпадение и идей, и сюжетных ходов и персонажей. А где что у З.Прилепина с этими «Скинами» не совпадает, так создается впечатление, что и здесь различия не случайны: если австралийский бритологовый Хэндо заходит в тупик и гибнет нелепо (вместе с ним, надо полагать, наказуется и сама идея чистоты белой расы), то у прилепинской Руси, де, есть перспективы…
Такое ощущение, что с белыми кто-то играет посредством искусства в остроумные игры, ненавязчиво подсказывая им, белым, заведомо ложные пути, саморазрушительные, тупиковые нерешения.
Латынина уверяет, что бунтарство Саньки бессмысленно, бунтарство ради бунтарства. Что сам роман такой же пустопорожний, перехваленный, что автор ломается как кокотка гвардейского экипажа… Значит, не проходите мимо: русский, прочти, «СанькЮ».
Собственно, молодого революционера зовет СанькЯ (с мягким [к], «на Я») его деревенская бабушка. И более никто. Но автор ставит в название именно этот ласковый, трогательный вариант имени Александра. Потому что наши старики, с их добротой, бескорыстной верностью, чистотой цвета хорошего, только что выбеленного льна и недостижимым для позднейших поколений массово-серийных русских человеческим достоинством, - наши старики — это, если угодно эталон, пробный камень истинности любых идей и поступков; это последний алтарь, воздвигнутый Господом на российских просторах, не рушимый, не поруганный, открытый нам. Чувство долга перед стариками, деревней, матерью движет Санькой.
Не следует путать вымышленное З. Прилепиным революционное движение «Союз созидающих» с реальной лимоновской партией национал-большевиков. И тем более, не стоит упрекать автора за то, что литературные революционеры не слишком точно, достоверно передают облик реальных нацболов.
«Бог есть», - для Саньки это отправная точка в его пути. Для него это просто, надежно и очевидно. К национал-большевизму такое мироощущение (простите за напыщенное и нелепое слово) не имеет никакого отношения. Национал-большевизм — изломанное, горячечное, хотя по-своему честное настроение, в каком-то последнем, на пороге ада окаянстве (используя удачную лексику В. Бондаренко)…
Все сомнения по поводу фигуры реального Лимонова: не смешивает ли собственный пиар, нелепое культуртрегерство с… как «божий дар с яичницей»; не сексот ли…, - все эти сомнения, то или иное их разрешение не имеют никакого отношения к правильному восприятию романа.
(Кстати, сомнения на счет провокаторов есть и в романе: Санька подозревает свою вновь обретенную девушку-революционерку. А зря…)
Есть Отчество, есть Долг перед ним. Власть захватили — наглые, бессовестные, жадные и злые. С этой властью надо покончить. Простые идеи. Самоочевидные. Сродни национальному солидаризму. Саньку и его товарищей совершенно не интересует дальнейшая рассуждаловка, любое иеологизирование, теоретизирование в духе Пилата Понтийского: «Что есть истина?» Ибо ответ уже дан. И так же как Бог хочет того, чтобы мы были честны перед собой, перед своей семьей, родителями, он хочет чтобы мы были верными сынами своего Отечества.
В романе описывается вымышленная проза и поэзия вымышленного лидера «Союза созидающих». В чем-то, - лишь в чем-то! - это интригующее описание напоминает отдельные черты творчества Э.Лимонова. Возможно, я не достаточно тонок, но соль, изюминку лимоновского творчества я в этих прилепинских описаниях не узнал. Да, и ставил ли опять-таки З.Прилепин такую задачу?
Что ни говори, а Э.Лимонов как писатель вторичен (как вторичны слишком многие нынешние российские писатели): его творчество производно от Г.Миллера, битников, Ч.Буковски, Керуака и проч., проч., проч. (профессиональные филологи скажут лучше и точнее). Так, стоит ли «циклиться» на поэтике Лимонова, задав в романе столь высокую планку — национальное действие?
Кто лучший литератор: Лимонов или Прилепин? Я голосую за Лимонова: я не в состоянии разложить по полочкам его стиль увлекательного рассказчика, близкий то к разговорной речи, то к газетному очерку, но Лимонов и захватывает, и убеждает, и представляется более целостным, чем Прилепин.
Вторичен ли Прилепин по отношению к Лимонову? (Иными словами, стоит ли его записывать во внучата Керуака, что уже не мало?…) Скорее, он представляет иную литературную традицию: его роман слишком постановочен.
«СанькЯ» разбивается на отдельные главки, каждая из которых имеет собственную композицию и представляет отдельную страницу, пласт, прослойку, лопатку россиянского общества, - чем-то это напоминает «Кому на Руси жить хорошо» Н. А. Некрасова. Но только последнее не совсем точно: слишком уж многие писали так, чтобы напоминать классическую русскую литературу XIX века. В оны годы выросла целая традиция такой напоминающей, стилизованной под классику и подчас провозглашающей самое себя «новой (советской) классикой» литературы. Я говорю о соцреализме. «СанькЯ» напоминает напоминающих. Он — в традиции соцреализма.
Есть нечто подобное, конечно же, и у Лимонова, - но там это всегда демонстративно, хулигански, без «говорить красиво».
Из каждой прилепинской главки, как нас учили в школе на уроках литературы, надо вывести свой урок.
Развитие романа носит сугубо умственный характер: настроения Саньки с каждой такой главкой-уроком все более проясняются, точнее, искусственно драматизируются. Трагический исход если и не становится неизбежным, то все более и более угрожающим.
Велика драма русского народа, но в романе «СанькЯ», напрочь лишенном приснопамятного духа античной драмы, т.е. подлинного, живого, блаженненького, не резонерствующего искусства, драма русского народа находит, вопреки намерениям автора, весьма тусклое отражение. Э.Лимонову давалось большее.
К слову сказать, «СанькЯ» - это отнюдь не первый роман «лимоноподобной» литературы, заслуживающий внимания. Так, я бы отметил прошедший без особой шумихи роман Дм. Нестерова «Скины. Русь пробуждается» (М., УльтраКультура, 2003 г.)
Правда, в отличие от своих предшественников, З.Прилепин намного лучше знает деревню и смело выводит стихию деревенского (или лад, порядок?) на страницах своего романа. И в этом он превосходит Э. Лимонова. Хотя и для З.Прилепина главное место битвы за будущее России – это «каменные джунгли» (применительно к россиянским спальникам более уместно было бы сказать «каменное болото»).
Может показаться, что маленький старичок с проповедью о стольких-то старцах, в которых сошлась вся Святая Русь, отнюдь не беспредельная, - лубочный, условный… Но нет! Если и есть тут некоторая наивность, то целиком в рамках стиля, избранного автором. В этом стиле З.Прилепин выдерживает в нем свой роман в целом. А впрочем, может статься, что старичок этот, нежданно-негаданно мудрый, намного более правдоподобен, реалистичен, чем, скажем, мудрые московские интеллектуалы (как они сами себе мнятся).
Роман подкупает не своими художественными открытиями, свершениями, а как острая полемическая вещь. А ведь и это недурственно!
Споры Саньки и Безлётова (провинциальный доцент-философ, в перестроечные времена большой либерал… - весьма узнаваемый типаж) порадовали меня: многое, о чем думал и сам (уверен, не только я), узнаешь, - находишь подтверждение собственным догадкам в весьма удачной, емкой риторической форме.
Безлётов поет столь модную ныне песню: Россия умерла. Здесь сходятся и вчерашние откровенные русофобы-либералы, вдруг полюбившую «Русь уходящую» и льющие по ней едва ли не крокодильи слезы… И записные патриоты, группирующиеся, скажем, вокруг журнала «Наш современник»: чего стоит статья В.Распутина из ноябрьского номера с почти буквальным: «ключи народной жизни иссякли»; или роман Альберта Лиханова «Слётки» с апологией отступничества (главный герой в чеченском плену принял ислам, - по мнению автора, ну и хорошо, вот и ладненько!)
Однако «Россия кончилась» - это лишь умозрительная гипотеза. Яро ратующие за неё за частую выдают желаемое, хотя бы в пылу дискуссии, за действительное. Что это как не очередная вариация на тему: «Как сладостно Отчизну ненавидеть…»? Санька приводит весьма убедительные аргументы как логического, так и экзистенциального плана.
В конечном счете, Безлётов становится единственным из крупных действующих лиц романа, кто погибает (именно погибает, а не обречен лишь, погибнет неизбежно за страницами книги). Когда спецназовец ранил малолетку Позитива в колено, и тот «заверещал»…, Санька выбрасывает Безлётова из окна захваченной обладминистрации. (Так и вижу, что это какая-нибудь ульяновская или еще администрация: эти хоть и не типовые, но так похожие напыщенные языческие алтари, капища бессмысленной власти). Безлётов гибнет и как представитель этой власти, по-своему нелепый, очаровавший, заговоривший сам себя своими фальшивими напевами, но от этого не менее ответственный. И даже более: ведь он интеллектуальный растлитель малых сих, и его казнь в отместку за малолетку весьма закономерна.
Главный аргумент от жизненного ключа, от пламени жизни - это трагический финал романа: после гибели Саньки ничего не кончится, всё повторится вновь. Вам кажется, что финал исполнен пессимизма и содержит признание бессмысленности борьбы Саньки? Повторится Безлётов, повторится самодовольное быдло, умная, но жестокая милиция (на голову выше тех баранов, которых бережет) и проч., проч., проч., - всё то, что водится в нынешнем россиянском бездонном болоте? З.Прилепин намеренно излагает едва ли не главную мысль романа в амбивалентной, обманчивой форме. Ведь повторится и другое (и вовсе не в бессмысленном круге повторений, а скорее, в восходящем к Богу крестьянском солцевороте…): будут еще богатыри на Руси, придут новые Саньки. И пока земля, да-да, пускай уродливая земля стылых городов, родит их, русских мужчин для которых Бог, Мать, Отечество, Долг — это просто и очевидно, - Россия не умерла.
Важно у «союзников» еще вот что: Долг существует здесь и сейчас. Правда и неправда — здесь и сейчас. А значит, тот, кто призывает подождать, когда сложатся благоприятные обстоятельства, - это враг. Это заразный больной, одержимый болезнью Елтышевых.
Второй по значимости оппонент Саньки — это жид, с которым он познакомился в больнице.
Конечно же, З.Прилепин не антисемит. Более того, посмею утверждать, что автор не до конца осознает трагичность еврейского вопроса в современной России. (Санька борется с безнациональными пошляками во власти, а не с инородной, еврейской по-преимуществу элитой).
Так, бабка в митинговой толпе, выкрикивающая в адрес «союзников» что-то вроде старческого, слабоумного, слепого: «Сионисты!…» - это, по-видимому, и есть прилепинское воплощение нынешнего русского антисемитизма. (Трудно однако не стать антисемитом, глядя на рожи наших олигархов и обслуживающей их культ-массовки, - всех этих Архангельских, Познеров, Быковых, Гандельсманов и проч….)
Мнение, которое вкладывает автор в уста Саньки в намеренно провокативной, по-своему виртуозной форме на счет антисемитизма в России вообще: антисемитами у нас, кроме мулата Пушкина, хохла Гоголя, татарина Аксакова и поляка Достоевского, были только сами же евреи!
Каково: вычеркни всех этих инородцев из русской культуры, - что-то там останется? Экий случайный для нас лях - Достоевский!…
Впрочем, настроения некоторых «патриотов» З.Прилепин передает здесь, как всегда, удивительно точно, с изящным цинизмом. Душный, умственный патриотизм, поиски «русской идеи» - булькают и разлагаются так же, как и современное российское общество. Подчас у «патриотов» побольше негативизма к собственному культурному наследию, чем у… Эдакие поиски русскости вполне смыкаются с учением, скажем, Вл. Кантора об империи как вненациональном, прогрессивном порядке и русском национальном начале как хаосе… (только знаки «плюс» - «минус» расставлены иначе, а в остальном «онтология» та же).
Сердобольный больничный жид — вовсе не отрицательный персонаж. Это один из немногих, кто относится к Саньке с бескорыстным сочувствием. (Почему так часто жиды оказываются больничными? Вот и у фюрера был доктор Блох, - старый «доктор для бедных» из Линца, лечивший его мать. Для Блоха фюрер сделал «оговорочку», опровергнув тем самым весь свой антисемитизм. И тем не менее, настаиваю: больничный жид бескорыстен. Даже не заманивает!)
Не смотря на все жидолюбие З. Прилепина, вот этого-то спора Саньки с больничным жидом простить ему важная литературная дама А. Латынина и не смогла.
Жид, сосед по палате, умно, корректно, гуманно проповедует идею безродности, отрицания Отечества. А заодно малюет столь традиционную для евреев картину нееврейского мира как сплошной катастрофы, клипот (грубые материальные осколки, в которых пленены искры еврейскости) и проч., проч., проч. С чем тут спорить? Это старо, если не как мир, то как вавилонский талмуд или Зогар, уж точно. Развеять кошмар иудаизма дано лишь Господу.
Есть еще одна прекрасная сцена: в привокзальном кабаке, разговор с безногим афганцем (воином-интернационалистом). Это третий из врагов-оппонентов Саньки. (Синоним Саньки как задачи, вполне неудачный, ослабленный, но все ж: модернизация России.)
Сколько таких афганцев, отставников, капитанов дальнего плавания и проч. авторитетов по жизненному статусу, прожитому опыту, сами того не сознавая, скатились до бабьего сюсюканья, - или иначе: я был в Афгане, а потому давайте все вместе сосать *уй! «Союзники» дали этому авторитетному, ветеранскому, героическому, калечному капитулянству достойный ответ. И не на словах лишь.
flaexia
P.S. А вообще, конечно, расстраивает: посмотрел тут «Скинов» (Romper Stomper) с молодым Расселом Кроу и обнаружил: удручающее совпадение и идей, и сюжетных ходов и персонажей. А где что у З.Прилепина с этими «Скинами» не совпадает, так создается впечатление, что и здесь различия не случайны: если австралийский бритологовый Хэндо заходит в тупик и гибнет нелепо (вместе с ним, надо полагать, наказуется и сама идея чистоты белой расы), то у прилепинской Руси, де, есть перспективы…
Такое ощущение, что с белыми кто-то играет посредством искусства в остроумные игры, ненавязчиво подсказывая им, белым, заведомо ложные пути, саморазрушительные, тупиковые нерешения.
